sandreyo (sandreyo) wrote,
sandreyo
sandreyo

РАЗДАВЛЕННЫЕ КРЕМЛЁВСКОЙ СТЕНОЙ(ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОЛК) ЧАСТИ(13)(14)(15)

Оригинал взят у Luden1 : РАЗДАВЛЕННЫЕ КРЕМЛЁВСКОЙ СТЕНОЙ(ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОЛК)

В разных уголках кубрика уже вставали и одевались младшие, опухшие ото сна. Забелин стоял близко ко мне и лицо его было обычным человеческим лицом. По крайней мере, казалось таковым. Лицом уставшего, не выспавшегося человека.
Я долго-долго, кажется целую вечность, лежал и думал о чём-то, пока не услышал голоса сержантов:
- Ну что, надо поднимать роту…
«Начинается»,- подумал я.
- Дневальный, поднимай роту! – раздался голос Нехлюдова. И в тот же момент послышался дикий крик:
- Рота!!! Подъём!!! – сержанты зажгли свет, заорали на все лады и с кроватей посыпались совершенно обезумевшие солдатские тела. Тела – это самое подходящее слово в данной ситуации.
- Сорок пять секунд времени, сука, ублюдочная, вонючая!!! Ты слышишь меня?! Ты понимаешь?! – орал Сваровский на какого-то замешкавшегося паренька, сажая удар за ударом ему по рёбрам.
- Наматываем левую портянку! Наматываем правую портянку! Обуваем сапоги, надеваем шапку! Китель, ремень в руки! Все в строй, бегом-марш!!! – орал Забелин, словно безумный.
- Я сказал строиться! Второй взвод, строиться!
- Бегом-марш, твари помпезные! Вы медленно! Я тебе этот ремень в пасть вобью, сука! В строю наденешь!
Всех замешкавшихся младшие пинками выгоняли из кубриков, кого в одном сапоге, кого на ходу накручивающего портянку. Я же в этот раз встал в строй одним из первых, потому что не спал в тот момент, когда скомандовали «подъём» и имел возможность просто быстро одеться в то время, когда другие только просыпались и пытались определить своё местоположение во вселенной.
- Рота, равняйсь! – крикнул незнакомый мне младшой с большим значком на груди, вышедший на середину строя.
- Смирно! – продолжил он и рота замерла, пребывая в совершенно идиотском, полуодетом виде. Я подумал было, что подъём совершенно не удался и сейчас начнётся очередное сумасшествие, ведь все кругом не проснувшиеся и растрёпанные, но младшой со значком снова скомандовал:
- Вольно, заправиться! – все начали лихорадочно заправляться, я же просто стоял, глядя в потолок и почему-то меня шатало из стороны в сторону. Мокряков вдруг сильно стукнул меня в спину, прошипев при этом на ухо:
- Ты что, Воробьёв, ремешок завернул, а? – он ещё раз саданул меня в спину кулаком и расправил мой поясной ремень, кончик которого я подвернул для удобства, чтобы тот не болтался. На тот момент я не видел ни единой причины для того, чтобы не подвернуть ремень: ведь так было удобнее. И снова во мне проснулась злоба, захотелось расквасить Мокрякову лицо.
- Ещё раз увижу…- продолжал злобно шипеть мне на ухо Мокряков, - можешь сильно переживать!
- Надо было ему просто объяснить, - сказал Лаврухин. – Слышь, Воробей, ремешок подвернёшь через год, может быть, понял? Запоминай крепко, а то ты ещё начнёшь сапоги крем-краской мазать, или подшиваться паутинкой, - из сказанного я сделал простой вывод: ни в коем случае нельзя подворачивать ремень и делать всё перечисленное Лаврухиным. Конечно, это очень сильно попахивало бредом…
Тем временем, младшой со значком снова заровнял роту и подойдя строевым шагом к Нехлюдову, громко протарабанил:
- Товарищ старший сержант! В четвёртой учебной роте подъём произведён! Все люди налицо, лиц незаконно отсутствующих нет!
- Хорошо,- сказал Нехлюдов, - пять минут на умывание и туалет, наведение порядка в расположении роты…
- Рота, равняйсь! Смирно! – снова проорал значкастый младшой, - сейчас у вас ровно пять минут на туалет, после чего наводим порядок в расположении роты! Замкомвзвода, взвода в вашем распоряжении!
Само собой, после этого рота была самым ужасным образом загнана в туалет, где страшно толкаясь, пихаясь, спасаясь от ударов младших, все пытались справить нужду. Я же только отметил про себя, притаившись в углу и стараясь по возможности не участвовать во всеобщем безумии, что ходить в туалет по ночам, это правильная идея. После туалета началось уже знакомое мне безумное действо – наведение порядка. Как обычно, началось оно с крика:
- Второй взвод, порядок наводим! – тотчас все кинулись к своим кроватям, заправляя их с немыслимой скоростью.
- …У вас мало времени, ублюдки!..
- …Резче шевелись, воин-кремлёвец! Сука помпезная!..
- …Да отмахните вы гражданку, козлы!..
Забелин вдруг выпучил глаза и страшным голосом проорал, прямо мне в лицо:
- Ты и Антонов! Съе…лись за щетками! У вас десять секунд, вы уже здесь, с мокрой газетой и щётками! Вы ещё здесь?! Я не вижу, как кубрик подметается!!! – надо ли говорить, что мы с Антоновым бегом ринулись в направлении туалета. Я бежал и надеялся, что Антонов всё знает про мокрую газету: что это за такая газета, где её взять, а так же где взять щётки и как всем этим подметать кубрик? Антонов действительно всё это знал. Прибежав в туалет, он достал несколько газет из-за пазухи и попросил меня:
- На, намочи, я щётки беру, - после чего сунул мне половину газетной кучи и, схватив две щетки из стоящего рядом шкафа, сам приступил к намачиванию газет. Честно говоря, я не совсем понимал, что от меня требуется, потому некоторое время наблюдал за действиями парня. Тот сунул газету в раковину, открыл кран на всю и начал полоскать газеты под водой. Несколько удивившись столь загадочным действиям Антонова, я тем не менее присоединился к нему, спросив только:
- Что мы делаем? Зачем газеты мочим?
- Не знаешь что ли? – вопросом на вопрос ответил он. Я отрицательно помотал головой.
- Просто – сперва намочим, потом будем их рвать, кидать на пол и мести. А когда посылают за щеткой – бери её сразу, как в туалет зашёл, а то её кто-то ещё возьмет! – словно подтверждая слова Антонова, в туалет залетел совершенно ошалевший, незнакомый солдат.
- Мужики! Газета есть?!
- Извини, - сказал Антонов, - нам самим мало, - парень не ответил и бросился к шкафу за щёткой, которой там, судя по всему не оказалось.
- А щёток? Тоже что ли нет? – спросил взволнованный солдат, глядя на те, что Антонов держал в руках. – Дайте одну, мужики, погибаю! Бугор убьёт на х…р!
- Извини, - сказал Антонов, - знаешь же, что нам самим надо, нас тоже убьют!
- Бля, мужики, одну дайте! Мне же п…да будет! – мне стало жаль парня, но я не вмешивался, так как не знал всех особенностей ситуации. Антонов знал:
- Приходи во второй взвод через десять минут, отдадим только тебе. Извини, - снова ответил он, а затем обратился ко мне:
- Всё, побежали, а то Забелин убьёт! – и мы побежали, оставив в умывальнике несчастного парня, который только произнёс нам вдогонку, очень убитым голосом:
- Ладно… Не отдавайте никому

В расположении взвода, к моменту нашего прибытия, как раз начиналось одно из самых загадочных таинств Купавны, увиденных мной на тот момент: подгоняемый ударами и дикими воплями младших, совершенно очумевший и забывший себя, второй взвод занимался сдвиганием двухъярусных шконок в один конец кубрика. Процесс этот мало с чем может сравниться, по степени оказываемого на мозги воздействия, разве что с бомбёжкой Сталинграда во времена военные, хотя я могу и преувеличивать. Крик стоял совершенно дикий, он подкреплялся оглушительным грохотом падающих на пол и разлетающихся при этом на множество частей тумбочек, кто-то бился головой об стену, кому-то сержант с таким упорством стучал по башке табуретом, что казалось – голова наказуемого сейчас станет совершенно плоской. Кричали младшие так, что если бы в нашем кубрике мог появиться кто-то из составителей книги рекордов Гиннеса, он обязательно зарегистрировал бы какого-нибудь рекордсмена по диким воплям.
- Что встали, пи…ры?! Газету скорее швыряйте! – орал Сваровский и Антонов начал лихорадочно рвать мокрую газету, разбрасывая клочки во все стороны. Я вспомнил, что Антонов уже говорил мне об этом разбрасывании газеты (хотя смысл данного действа, признаюсь, дошёл до меня не сразу), потому присоединился к нему. Набросав газетных клочьев, мы с Антоновым начали их подметать и я долго удивлялся, что это за процесс такой - сперва нарвать газеты, раскидать по полу, а потом подметать? Признаться, я сперва даже разозлился, приняв этот процесс за очередную армейскую, неописуемую тупость. На деле секрет был прост: мастичный пол именно так и подметается - вместе с мокрой газетой с пола сметается пыль, а затем он натирается до блеска.
Пока мы с Антоновым орудовали газетами и щетками, Сваровский всё время бегал вокруг, не переставая при этом вопить на нас:
- Быстрее двигайтесь, уроды вонючие! Вы медленно подметаете, помпезные твари! – однако, никакой другой активности с его стороны, в отношении меня, или того же Антонова, я отметить не мог, потому решил просто стараться подметать быстрее и не обращать, по возможности, внимания на Сваровского. Пусть себе бегает и орёт, сколько ему влезет, лишь бы не трогал. Тактика поведения определённо была правильной. Сваровский вопил и бегал, мы подметали, никто никому не мешал.
Но вот полы были прометены, шконки поставлены на места, тумбочки подняты и собраны, при помощи гвоздей и всяких подручных реечек-брусочков, принесённых кем-то откуда-то. Я с Антоновым занялся натиранием пола, используя для данного процесса так называемую полотёрную щетку, напоминавшую обычную щетку для подметания пола, но широкую и с короткой щетиной. Остальной взвод наводил порядок в кубрике, равняя всё вокруг, набивая подушки и т.д. А на взлётке готовилось очередное таинство, из числа ежедневно творящихся в Президентском Полку, но пока ещё не знакомых мне. Для совершения ритуала, из туалета было принесено огромное пластмассовое ведро, литров на сорок, наполовину наполненное горячей водой и называемое почему-то ракетой. Под дикие крики младшого, которые вполне могли сойти за ритуальную песнь какого-нибудь шамана, в это ведро-ракету было покрошено ножом несколько кусков хозяйственного мыла, после чего, при помощи деревянной швабры, вода и мыло были тщательным образом взбиты и превращены в мыльную пену. Пена, в свою очередь, была разбросана по взлётке теми же швабрами и щетками. В течении нескольких минут эта пена растиралась щетками, а затем собиралась тряпками обратно в ведро. Собирание пены тряпками, называлось стягиванием пены.
Я спросил Антонова:
- Это что, такое вот делается каждое утро?
- Да, - ответил тот, - каждый раз по утрам. Вчера почему-то без газет и без пены, не знаю. Но вообще каждый раз, - Антонов посмотрел на меня, мрачно усмехнулся и спросил:
- Понравилось тебе, да?
Надо сказать, я очень огорчился от такого известия. Никаких слов не хватит для того, чтобы передать мои тогдашние ощущения! Больше всего на свете тогда мне хотелось, чтобы вся эта армия стала обычным кошмарным сном. Сегодня, когда я просыпаюсь иногда, вздрагивая от жутко реального армейского сюжета, бывает очень приятно: всего лишь сон!
После наведения порядка был завтрак. Давали какую-то молочную кашу, чай с бутербродами и есть совершенно не хотелось. В тишине столовой раздавался хохот старья, перестук ложек о пластмассовую посуду, жадное солдатское чавканье. Я кое-как осилил чай с куском противного, пресного и сухого белого хлеба, намазанного маслом.
После завтрака снова была ненавистная курилка. После курилки все, как и вчера, забежали в расположение роты, построились на взлётке и долго стояли по стойке смирно. Забелин снова проверял у всех затяжку ремней и строевые стойки. Моя стойка его вполне устроила, но проверив мой ремень, он с силой затянул его и, приблизившись ко мне вплотную, громко сказал:
- Воробьёв, ты ё…ный долбо…б! Думаешь, ты самый хитрый? Тебе ремешок затягивать не положено?! А ты в курсе, что после трёх часов строевой, такие же как ты долбо..бы-хитрецы начинают кровью ссать? - с этими словами Забелин врезал мне кулаком в темя и громко скомандовал:
- Второй взвод! Сейчас всем затянуть как можно туже свои поясные ремни, чтобы они не болтались, как у Воробьёва! Иначе после строевой, такие вот дебилы начнут ссать кровью из своих отбитых почек! Если кто не верит, может расслабить свой ё…ный ремень и топать по плацу потом в своё удовольствие! Заправляемся скорее, второй взвод! – подобная угроза подействовала, и на меня в том числе. Почки отбивать совсем не хотелось.
Наконец откуда-то появился Нехлюдов и объявил в торжественной манере:
- Сейчас из вас начнут делать настоящих мужиков. Вы все – воины-кремлёвцы, а не стадо пидарасов, помните об этом! Сегодня первое занятие строевой. В течении всех последующих дней в Купавне, вы только и будете заниматься строевой, чтобы выйдя на присягу, не опозориться перед своими матерями, отцами и девушками!
Речь Нехлюдова, наполненная столь своеобразно-патриотическими интонациями, не произвела на меня впечатления. «Строевая», - думал я, - «но зачем же мы поднимались наверх после курилки? Чтобы снова пробежаться по лестнице? Ведь строевая же на плацу!» Меня почему-то совершенно не заботило, как я буду срамиться, или не срамиться, перед отцами, матерями и девушками. И дедушками. Я стоял и злился, терзаясь непонятными сомнениями, которые как всегда успешно разрешил крик:
- Рота, нале-ВО! Вниз строиться! Бегом-марш!
На плацу, охрипшие от крика младшие выстроили нас в привычном порядке. Откуда-то снова появился знакомый мне раскормленный капитан и ещё какие-то лейтенанты. Вся эта братия долго втирала что-то Нехлюдову. Потом к дискуссии присоединился совершенно незнакомый мне здоровенный солдатище, с лычками старшины на погонах. Он с крайне ленивым видом кивал головой, в ответ на жестикуляции раскормленного капитана.
После этого таинственного совещания, роту разделили на взвода, взвода на отделения, расставив всех по квадратам, нарисованным на плацу. Командирам отделений и замкомвзводам предстояло сделать из нас чёрт знает кого

Занятие началось с движения строевым шагом в составе отделения и взвода. Я, признаться много не помню, но кое-что постараюсь воскресить в голове.
Мокряков оглядел наши строевые стойки и начал объяснять:
- Движение начинаем по команде «шагом-марш». «Шагом», - это команда предварительная. Когда слышите это слово, вес тела переносится на правую ногу, тело подаётся вперёд. Вот так, - Мокряков показал, как. – Строевая стойка сохраняется, подбородок поднят… Слышишь, ты, последний там, придурок? Башня задрана, а то я сам её тебе задеру…По команде «марш», начинается движение – всегда с левой ноги. При этом руками совершается отмашка, вот так, - он прошёлся взад-вперёд перед строем. – Соответственно левая нога вперёд, левая рука назад, правая нога вперёд, правая рука назад. По уставу нога задирается на пятнадцать сантиметров, но у нас – Президентский Полк, так что девяносто градусов и хоть ты обосрись! Ну, воины-кремлёвцы! Равняйсь! Отставить! По команде равняйсь, башня поворачивается направо, правое ухо выше левого! – Мокряков не стеснялся показывать на себе, как именно мы должны себя вести и как выглядеть при исполнении разных команд.
- Вы должны видеть третьего товарища справа. Равняйсь! Сука, первый башку не поворачивай, Болдин! Отставить!!! Равняйсь! Смир-НА! Вы как пидоры! Шагом, марш!.. – одним словом, строевая началась. Я не знал до этого момента, что ходить может быть так сложно.
- Шагом! Марш! Суки, в исходную, бегом-марш!..
- Ногу задери, Никишин, пока я тебе не задрал!..
- Вспышка с тыла! Отжимаемся суки все!..
- Это у тебя, Антонов, отмашка такая, или ты мух гоняешь?!
- Вы не мужики, вы пидоры, вы даже пройтись нормально не можете!!! Я же счёт вам даю – раз, два, три! Три, раз и три – левая! Два – правая! Неужели не ясно? Давайте тогда, как при царе горохе! Сено, сено, сено, солома, сено! Сено, сено, сено, солома, сено!
Необходимо уточнить простую вещь: Мокряков был добряком, как и Сваровский. Хотя, Сваровский был пожёстче. Младшим положено быть злыми, но далеко не каждому удавалось сделать так, чтобы его боялись. По Мокрякову всегда было видно, что он злится для вида. Лицо у него вечно было какое-то печальное, большие и влажные глаза всегда спокойные и грустные. Причины этой грусти мне были не ясны и мало интересны. У меня была своя грусть и я не обращал внимания на его начищенные до блеска гуталином сапоги. Мои были такими же блестящими. Его белая, выстиранная подшива была для меня совершенно незаметна, лишь много позже я узнал, что гуталин на сапогах, для бруска, старого и пузыря – верный признак махровой убогости. Уверенные бруски сапоги гуталином не мажут, только крем-краской. И подшиваются уверенные, каждый раз новой подшивой, не стиранной.
Не буду торопить события и приоткрывать завесу тайны, рассказывая про эти нюансы армейской жизни, потому что тогда для меня самого эта завеса была плотно задёрнута. Да и смешной бы мне показалась гуталиновая проблема, потому и грусть Мокрякова, хоть и была для меня заметна, но оставалась загадочно-весёлой. «Глаза поэта», - думал я, смеясь мысленно над ним, - «у вас, юноша, глаза поэта!»
В тот день мы занимались долго, топали по плацу в составе отделения, прижимая ногу, задирая её, эту ногу, по обрез кителя впереди идущего товарища. Сначала было холодно, без бушлата-то, но уже через несколько кругов, нарезанных по нашему квадрату, стало жарко, изо рта повалил пар, вонючая сальная шапка на башке вспотела. По истечении же нескольких часов мы и вовсе были взмылены, как скаковые лошади. К тому же, давали себя знать мои сапоги, которые как помнит читатель, были на два размера меньше положенного: ноги страшно гудели, сильно болели большие пальцы.
Незадолго до обеда Лаврухин собрал весь взвод, имея намерение запустить его строевым шагом в обход, по периметру плаца. Легко ли это, прошагать взводом в обход по плацу? В тот раз бедный Лаврухин потерял голос от крика, но мы так и не поняли, чего он от нас добивается, ничего дельного не вышло. Шеренги ломались, колонны растягивались, удара не было, а была сплошная дробь и каша – это я понял из криков в наш адрес.
После строевой был обед, после обеда курилка, потом построение в роте. Всё проходило по одному шаблону, равно как и каждый приём пищи, каждое посещение курилки, каждое построение. После построения в казарме, рота снова отправилась на строевую, но мне выпала иная судьба, потому что часть солдат второго взвода, включая меня, была отправлена на хозработы. Когда я узнал об этом, то обрадовался, потому что занятие строевой мне успело осточертеть. Характер работ был мне не известен, да если бы и был известен, что с того? Хоть на урановые рудники – надо было идти работать.
Начальствовал над нашей рабочей командой, Сваровский. Он приказал нам построиться, а затем строевым шагом двинуться в неизвестном мне направлении. Я даже сперва огорчился, потому что кричал на нас младшой точно так же, как на строевой, заставляя топать и прижимать ногу. Вот мы протопали к каким-то постройкам, сараям, воротам. Сваровский приказал остановиться, завёл в имеющуюся тут курилку и разрешил даже сесть на скамейки. Сидели мы довольно долго, отдыхали и наслаждались столь редким спокойным времяпровождением. Сваровский расслабил нас по полной программе, расспрашивал о всякой ерунде, смеялся своим беззлобным, придурковатым смехом.
- Что ты утром свалил тумбочку, Попов? Не мог что ли без этого? – скорчив смешливую рожу, спрашивал он малознакомого мне парня.
- Да я её случайно задел, эту тумбочку… - пытался оправдаться солдат.
- Тумбочку! – громко и со странным смехом перебивал его Сваровский, - это дома у тебя была тумбочка, а здесь – х…йпампумбочка, поняла твоя глупая голова?
- Поняла, - мямлил незнающий чего ожидать солдат и тут же осознавал, что разговаривает со Сваровским неправильно, не по уставу:
- Так точно, поняла! – кричал он, а Сваровский чуть только не падал со смеху и орал:
- Х…йпампочно! Дурила! Вспышка с тыла! Отставить! Вставай, я сегодня добрый
Tags: Завидово, Московский Кремль, Президентский полк
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment