sandreyo (sandreyo) wrote,
sandreyo
sandreyo

РАЗДАВЛЕННЫЕ КРЕМЛЁВСКОЙ СТЕНОЙ(ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОЛК) части(7)(8)(9)

Оригинал взят у Luden1 : РАЗДАВЛЕННЫЕ КРЕМЛЁВСКОЙ СТЕНОЙ(ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОЛК)

Нехлюдов ушёл, младшие загнали взвода в кубрики и, я помню, командир моего отделения показал всем, кто ещё не видел, как правильно заправлять кровать. Заправлять её нужно было таким образом, чтобы синее армейское одеяло было обернуто вокруг матраса, простынь и само одеяло натянуто. При этом три полосы, имеющиеся в ногах каждого одеяла, должны быть выровнены по нитке во всём кубрике, подушка должна была стать квадратной, при помощи ряда хитроумных манипуляций, так же кровать надлежало отбить табуретом, дабы она стала идеально ровной, а по бокам, при помощи специальной щетки, набить кантик, то есть сделать так, чтобы кровать стала похожей на что-то, типа могильной плиты, а подушка напоминала бы небольшой памятник. Кстати, ассоциация очень верная.

И вот, настал момент истины: моё первое армейское наведение порядка началось. Всё вокруг двигалось, сержанты орали. Все заправляли кровати, набивали подушки, делая их квадратными, отбивали кровати табуретами, ровняли полосы на одеялах…

- Быстрее, суки! Не дай бог порядка не будет!- крики младших оглашали всё помещение роты. – Ты чего, придурок, за табурет схватился? У тебя кровать не натянута, как ты её отбивать собрался? Башню к осмотру!- по команде «башню к осмотру», как я это очень скоро понял, солдат снимал свою грязную шапку, а сержант бил его по стриженой голове табуретом. Выглядело это весьма впечатляюще, я был в шоке.

- Вы не торопитесь, суки! Антонов, гнида, ты что там пи…ш, с тыла упади, быстрее, отожмись двадцать раз! Попов, ты чего на подушку уставился?Антонов, встать! Покажи ему, как подушка набивается! Ускорились быстрее все, пи…ы вонючие!

- Взвод, на месте бежим, не дай бог, кто будет стоять!..

- Да что ты всё кровать долбишь, идиот е…ый?! Ты полосы выровнял? Дай тогда я твою тупую башку подравняю табуретом!

- Натягиваем нитку! Я считаю до трёх – нитка натянута! Раз, два, три – взвод, упор лёжа принять, отжимаемся под мой счёт!.. Вы х…во отжимаетесь! По пластунски, под кроватями, ползком-марш, пи…ры!

Следовало ещё выровнять по нитке табуреты, тумбочки, подушки, грядушки кроватей, подмести и натереть до блеска мастичный пол.

Это первое наведение порядка оставило во мне неизгладимое впечатление. Я почувствовал себя бесправной скотиной, собакой, солдатом. Я точно понял, что с сержантами никто и никогда не станет спорить, или драться, или вообще противостоять им хоть как-то, а значит и я буду терпеть этот дикий ужас вместе со всеми. Я буду отжиматься, подставлять «башню к осмотру», терпеть молча любые унижения. Наведение порядка прошло по моему и без того забитому самосознанию, как мамаевы полчища по многострадальной Руси.



После того, как табуреты отстучали бесконечное множество раз по солдатским головам, когда все вдоволь наотжимались, наползались под кроватями и наунижались, кто-то из сержантов моего взвода решил, что на сегодня достаточно.

- Второй взвод, строиться!- скомандовал младшой с лошадиным лицом, после чего нам было приказано взять свои табуретки и быстро («считаю до трёх», я вообще заметил, что в армии всё делается со скоростью, «до трёх») усесться перед кубриком. Признаться, в тот момент я очень обрадовался появившейся возможности спокойно посидеть на табуретке. В то же время, в голове моей, противной занозой сидела мысль: «для чего мы только что равняли эти чёртовы табуреты, по нитке, с точностью до миллиметра, если уже через минуту нам же на них и сидеть?»

После того, как мы расселись, каждому была выдана тонкая школьная тетрадь и некоторое время весь взвод вёл себя очень тихо, стараясь как можно дольше не привлекать к себе внимание сержантов, которые сидели вчетвером перед нами и довольно долго, шёпотом что-то обсуждали, с очень озабоченными лицами. Но вот один из них, тот что с лошадиным лицом, обратил своё внимание на нас:

- Я – младший сержант Забелин,- представился он. – Кто там вчера приехал, встать!

Встал я, ещё двое туляков и незнакомый толстый малый. Забелин продолжал:

- Ты –Воробьёв, тебя я помню. А ты,- он кивком головы обратился к одному из туляков, тому самому, который предлагал вчера не давать друг друга в обиду,- как тебя?

- Курбатов Толик,- сказал здоровый малый.

- И сколько же тебе лет?

- Двадцать один год,- очень грустно произнёс Толик.

- Ну ни хрена себе, двадцать один… Мне девятнадцать… А тебя как величать?- обратился Забелин к толстому пареньку. Тот смутился, весь как-то странно задёргался и мелодично представился:

- Коля Носиков.

- Коля… Что же ты, Коля, такой толстый-то?- спросил один из младших, похожий на клоуна, в ответ на что Коля снова смутился и задёргал носом. При этом его толстое лицо оставалось неподвижным. Парень явно по ошибке попал в армию, будучи таким нервным и ожиревшим, мне стало его жаль, по всему было видно: на его долю выпадет ещё много издевательств.

- Ну ничего, Коля, скоро сбросишь жирок, не переживай,- как мог утешил толстяка похожий на клоуна младшой.

Забелин побеседовал ещё с одним моим земляком и ушёл куда-то. Беседу с нами продолжил, уже знакомый мне командир второго отделения:

- Я - младший сержант Мокряков, командир второго отделения, второго взвода. Младшего сержанта Забелина вы знаете, он командир третьего отделения. Младший сержант Сваровский (похожий на клоуна младшой, кивнул головой), командир первого отделения, младший сержант Лаврухин – заместитель командира взвода (Лаврухин тоже кивнул). Есть ещё Шершнёв, командир четвёртого отделения, но он сегодня лёг в санчасть…- при этих словах Лаврухин мрачно усмехнулся, а Сваровский странно наморщил своё придурковатое лицо.

Слово взял Лаврухин:

- Сегодня в столовой, вы вели себя, как полные бараны. Вы поймите простую вещь: из-за вас просасываем мы, а дальше обязательно просасываете вы, от нас. Обязательно, это такая цепь. Старьё нас опизд…ет, мы вас. В столовой жрать надо молча, быстро и тихо. Про команды, я думаю, ничего говорить не надо? К нам обращаться только по званиям: «товарищ младший сержант, разрешите обратиться, рядовой зал.па», всем ясно? Не дай вам Бог спросить что-то у старого, или бруска… Не дай Бог… тогда нам, а значит и вам – пи…ц. Ножи в столовой не брать, до х…я расслабону вам, отмахивайте, здесь вам не гражданка! Сейчас вы никто, запомните это, у нас в полку есть уши, пузыри, бруски, старые, а вы – черепа, а черепа, это ноль, пустое место, у вас вообще нет прав, ясно вам это? Уясните!- Лаврухин выдержал паузу, в течении которой у меня промелькнула в голове мысль: «как хорошо было бы разбить ему рожу за такие слова», а затем продолжил:

- Если старый или брусок что-то спрашивает, надо отвечать обязательно, как можно быстрее. Не дай Бог вам затупить и не ответить на вопрос старого, или бруска… Не дай Бог…

- А как вы утром поднимаетесь?- спросил Сваровский, смешным голосом, изобразив на своём клоунском лице смешную гримасу.- Это не подъём, а х…ня какая-то. Вы должны вскакивать, как сумасшедшие, а вы еле елозите. За сорок пять секунд у нас поднимаются. Не за сто сорок пять, как вы, а за сорок пять, или лучше ещё скорее! У нас тут не кача. Носиков, знаешь что такое кача? Что ты сидишь, как пень гороховый, бегом ко мне, башню к осмотру!- Носиков подбежал к Сваровскому, тот три раза тресну его кулаком в темя.

- Когда вас называют по фамилии, или по чём ещё, надо встать, сказать: «я», громко и отчётливо и ответить на вопрос, или сделать, что приказано, а потом сказать: «разрешите сесть», так же громко и отчётливо. Ясно тебе, Носиков?

- Да,- ответил тот.

- Кошачьи муда, иди сюда, ещё раз башенку подставь. Не «да» надо говорить, а «так точно».

Носиков ещё раз получил по башке и захотел сесть, но Сваровский был неумолим:

- Ты куда, Коля? Я тебя не отпускал. Где твоё «разрешите сесть»?

- Так точно…- промямлил почему-то Коля.

- Х…й пампочно, башню к осмотру!- несчастный Носиков снова получил по башке, после чего спросил:

- Разрешите сесть?!

- Садись, садись…

- Есть!!!- проорал Носиков, немного даже сбив с толку Сваровского.

- Ну ты даёшь, блин… Так вот, кача, это обычная армия. Там одни отщепенцы, а у нас тут Президентский Полк! У нас тут и дедовщины-то нет, почти… Правда, Носиков?

- Я! Так точно!- проорал тот, подскочив, словно ужаленный.

- Садись, садись,- махнул рукой Сваровский, даже не глядя на малого.

-Есть!- проорал Носиков и снова уселся на табурет. Я в очередной раз подумал тогда, что Носикову придётся очень туго. Младшому доставляло удовольствие его унижать

По окончании поучительной беседы, кто-то из сержантов надиктовал нам под запись статьи устава и строевую песню. И то и другое было самым редкостным бредом, намного хуже и бредовее самого бредового бреда, с которым я сталкивался когда-либо, в колледже, или даже в школе. Но мало того, что мы это записали, это следовало ещё и выучить. «Плевать»,- думал я, «пусть делают, что хотят, но я не стану это учить». Мыслил я, конечно, очень наивно.
«…От героев былых времён,
Не осталось порой имён.
Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землёй-травой…»
Полностью эту песенку я не вспомню сейчас, да оно и не к чему. Пел я её много лет назад.
Названный мною выше бредом материал, представлял собой строевую песню и статьи устава, включающие в себя обязанности дневального по роте и что-то там ещё. После занятий снова было построение, на обед, который был точной копией завтрака. Такой же бег всем стадом, бесшумное сидение за столом и вся прочая ерунда. Отличием явился компот вместо кофе и отсутствие бутербродов с маслом. Пообедав, снова построились и вся рота была загнана в курилку. Курилка стала ещё одним поводом для моего негодования. Мало того, что я не курил, так ещё загоняли туда пинками и ударами по рёбрам, сквозь узкий проход, обозначенный двумя столбиками и настолько символической оградой, что так и подмывало просто через неё перешагнуть. Однако всем уже было ясно, что переход через условные границы курилкиного забора, это очередное «до хрена расслабона». Давка при входе в курилку была просто ужасной, ещё хуже, чем при беге по лестнице, по пути в столовую. Попав-таки внутрь, я просто стоял возле дерева, угрюмо глазея вокруг и вдыхая табачный дым. Ко мне подошёл Антонов.
- Дима,- представился он. – Ты не куришь?
- Саша,- я протянул Антонову руку. – Не курю. Неясно, зачем некурящих загоняют в курилку вместе с курящими? Идиотизм.
- Не говори,- грустно согласился Димка. Он тоже был некурящим. Стоявший неподалёку и усердно дымивший парнишка, уже немного запомнившийся мне, прокомментировал наш разговор:
- Я вчера закурил. В армии все курят. Мне ещё отец на проводах сказал: в армии без сигарет не получится.
- Не все курят,- возразил я. - Мы с Димкой не курим.
- Н-у-у, вы с Димкой… У вас ещё два года впереди.
Сержант оборвал нелепый спор, прокричав громко:
- Бычки в урны, на выход строится!
Тут же всё стадо пришло в движение, побросав окурки под ноги. Я немного замешкался и этого секундного замешательства хватило для того, чтобы подгоняемый сержантскими ударами поток живого мяса, буквально вынес меня из курилки, причём спиной вперёд.
Приятным разнообразием, после череды построений и бега всем стадом, послужил поход в туалет. Во время этого долгожданного мероприятия я впервые узнал, как именно можно справить нужду за десять секунд, разделив при этом унитаз с десятью товарищами по несчастью, переполненными жизненной энергией.
После похода в туалет было «личное время», во время которого вся рота, дружно занималась наведением порядка. Я ещё раз убедился, что хуже наведения порядка сложно что-то придумать. Снова всё вокруг бегало, падало, отжималось, ползало, получало табуретом по башке и ещё много чего делало. Мне немного повезло, командир второго, моего, отделения, попался почти вменяемый и во время всеобщего избиения показывал, как надо набивать кантик и ровнять стыки между кроватями, делая их идеальными и прекрасными.
Так проходил первый день, показавшийся мне невероятно длинным. Именно в этот день, не помню, как и когда, я познакомился с Чубаковым Олегом, Никишиным Димкой и Болдиным Денисом.
Чубаков Олег был спокойным, но пожалуй слишком улыбчивым парнем, всё время вспоминающим свою девчонку Катю. С первого взгляда на него я понял, что он самбист или борец. Мы сразу нашли общий язык, несмотря на очень сильную разницу во взглядах. И сразу в наших взаимоотношениях появились определённые традиции: в первый же день, когда мы стояли и трепались, во время чего-то строго-настрого регламентированного, типа наведения порядка, какой-то младшой заставил нас отжиматься, чтобы меньше «языками чесали». Я отжимался и весь кипел от злости, когда вдруг посмотрел на Олега и с удивлением обнаружил, что тот буквально надрывается со смеху. Глядя на него, я тоже начал ржать, не знаю почему, вероятно это было что-то типа массового мини-психоза. Добром это конечно не кончилось и доведённый до полного неистовства нашим смехом, младшой отстучал на наших головах такую дробь табуретом, что смеяться пришлось про себя. Тем не менее, традиция зародилась и редкое наведение порядка проходило без нашего весёлого отжимания. Как-то после очередного такого сумасшествия, я спросил Олега:
- Ты хоть что всё время ржёшь-то?
- Смотрю на твою злую рожу и становится очень смешно!
Вот так-то

Никишин был молчаливым парнишкой. Он всё время держался с Чубаковым и вечером того дня я кое-что о нём узнал. Но не буду опережать события. Скажу лишь, что он был счастливым обладателем спортивного телосложения и я мысленно причислил его к разряду борцов-самбистов, как и Чубакова.
С первого и до последнего дня в учебной роте, я и эти двое ребят держались всё время вместе.
Через некоторое время после наведения порядка рота снова была построена. По приказанию Мокрякова, несколько солдат приволокли кучу жутко грязных бушлатов и побросали их перед взводом. Мы стояли по стойке «смирно» ещё не менее получаса.
Забелин прошёлся перед строем, проверил, как у нас затянуты поясные ремни. Я был уверен, что мой ремень вполне нормально на мне сидит, но Забелин затянул его так, что кишки чуть из горла не полезли. До сих пор помню это ощущение и эти мысли: «Что же, так и ходить? Но это же невозможно!» Как только Забелин скрылся, я тотчас ослабил ремень. Это осталось незамеченным.
Помимо бушлатов, нам выдали еще трёхпалые варежки-краги, надев которые все стали похожи на каких-то чумных каторжников. Нашей задачей была подготовка лагеря к завтрашнему дню и просто уборка территории. Выдали нам ломаные лопаты, грабли, лысые мётлы, потом выгнали всё стадо на плац и под надзором сержантов мы вкалывали до самого ужина.
«Что же будет завтра, если сегодня приходится готовиться к этому «завтра»?» - думал я.
- Товарищ младший сержант, разрешите обратиться? – обратился я к Мокрякову. Тот вопросительно взглянул на меня.
- К чему мы готовимся, что будет завтра?
- Строевая будет завтра. Живей работай и меньше болтай, - ответил Мокряков.
«Да, да, конечно…» - подумал я, заскрипев сломанными граблями по асфальту.
Когда пришло время ужина, нас всех построили и я впервые в жизни прошёлся строевым шагом.
- По команде «шагом-марш», начинаем движение, с левой ноги! При слове «шагом», вес тела переносится на правую ногу. «Марш» - и пошли, ясно? – объяснил Мокряков. После этого он прошёлся перед строем строевым шагом, дабы мы поняли, чего от нас хотят.
- Ну что, попробуем? Взвод! Равняйсь! Смирно! С места, строевым, подъём ноги по обрез кителя впереди идущего товарища! Шагом! Отставить… Я же сказал, по команде «шагом», перенести вес на правую ногу… Шагом! Марш! Раз! Раз! Раз, два, три! Прижать ногу! Отставить!!! Нет, так не ходят…
Со второй или третьей попытки, когда Мокряков объяснил нам, что такое ходьба под счёт «раз, два, три», мы прошлись-таки с горем пополам, кто в лес, кто по дрова, но всё же строевым шагом.
В Президентском Полку, в отличие от других войск, сразу учат ходить, задирая ногу на девяносто градусов. И этому придаётся очень большое значение. Я же не придавал этому ровным счётом никакого значения. Меня итак уже тошнило и от президента, и от его именного полка, а тут ещё это задирание ноги под небеса…
Мокрякову в тот раз дважды не понравилось наше шествие. Я был с ним совершенно не солидарен, думая: «первоклассно же топаем, что ему не нравится? Придурок!» Соответственно, мы дважды вернулись «на исходную, бегом-марш» и лишь с третьей попытки дотопали - таки до казармы.
- Ногу, ногу прижимай, Носиков, сука ты тупая! – орал Мокряков,- да что вы дробите?! Слушайте друг-друга! Эй, ты, третий слева, ты счета, что ли не слышишь? А ты! Отмахни скорее то, что у тебя на носу висит, а то она тебе уши загораживает! Ну, вы ослы!!! – в конце – концов, мы под самую грязную ругань построились перед казармой.
- Завтра мы с вами, пи…рами, займёмся! – пообещал Мокряков. – Справа, в колонну по – одному, наверх бегом – марш!
На тот момент я уже твёрдо уяснил, что спокойно пройтись по казарменной лестнице совсем не просто. Только бегом, бегом без вариантов. Природное же упрямство, всё время подначивало меня на рискованные эксперименты и я решил попробовать двигаться по лестнице более – менее спокойно. Конечно же, это не ускользнуло от внимательных глаз заботливого Мокрякова: я тотчас же получил хороший удар мыском сапога в область копчика и рванул наверх, что было сил. Сержант оказался упрямым на редкость, он мчался за мной по пятам до самого четвёртого этажа, то и дело посылая короткие, сильные удары ногой в копчик. В конце – концов, он жутко разозлил меня, так что я даже обернулся, встретившись с ним лицом к лицу. Ещё бы доля секунды, мгновение и я бы точно дал ему в челюсть, я уже приготовился.
- Что, Воробьёв, ты в шизе?! Тебе наверно что-то не нравится?! Может, ты подраться со мной хочешь?! – Мокряков заорал мне в лицо. Конечно, я очень хотел подраться с ним, но решимость моя вдруг исчезла куда-то, растворившись в самых разных мыслях и сомнениях. Что же это были за мысли и сомнения? Это были, промелькнувшие в моей голове за одно мгновение мысли о том, что никто из братьев по призыву не поддержит меня, мысли об отношении сержантов ко мне, во время всего дальнейшего моего пребывания в учебной роте. Конечно же, тут была и трусость, не столько боязнь самой драки (я бы, без сомнений, уложил Мокрякова одним ударом), сколько боязнь перешагнуть совершенно неизведанную границу, совершить нечто невообразимое, о чём кто-либо ещё, кроме меня, сейчас даже и не думал.
Я побежал дальше, вместе со всеми. Правда, Мокряков больше не пинал меня сапогом. Сдали бушлаты, прибыв, как оказалось, последними. Вся рота уже была построена. Мы быстренько встали на свои места и Забелин прошёлся перед строем, поправляя с кулака наши строевые стойки, если они его не устраивали. Я вовсе не хотел получить по башке, поэтому стоял смирно, изо всех сил изображая дебильного истукана. Забелин подошёл, остановился, пристально глядя на меня. Я уже понял, что нажил себе за первый день, если не врага, то уж по любому недоброжелателя.
- Знаешь, Воробьёв, ты мне не нравишься. Это у тебя строевая стойка? – он ударил меня по руке. – Руки надо плотно прижимать, а они у тебя как сопли болтаются! Воробьёв! Отмахни гражданку, ты в армии! На вот, проглоти таблетку, облегчающую понимание! – с этими словами Забелин, размахнувшись, засадил мне в кадык ребром ладони, благо голова моя была задрана самым подходящим для этого образом. Я пошатнулся и опешил от неожиданности, дыхание в горле перехватило. Я даже задрожал от злости, захватившей всё моё сознание и готовой выплеснуться на Забелина. Ещё бы один подобный жест с его стороны и драки было бы не избежать.
- Ты что это, Воробьёв, превращаешься в помидор? Ты что так покраснел, а? Ох, как ты мне не нравишься…
Я стоял перед ним, даже и не пытаясь держать строевую стойку, готовый в любую секунду кинуться, словно бешеная собака. Забелин прекрасно понимал моё состояние и не стал больше искушать судьбу, двинувшись вдоль строя дальше. Надо отдать ему должное, он не показал какой бы то ни было нерешительности, или тем более страха. Я же возненавидел его лютой ненавистью, обозначив в своём мозгу, как врага номер один. Мои треволнения были прерваны громким криком:
- Рота, построение для следования на ужин через ДВЕ минуты! Рота, нале-во! Вниз, строиться! – мы, словно сумасшедшие понеслись вниз, а я как всегда терзался мыслями, относительно армейских странностей: «зачем объявлять про построение через две минуты, если рота давным-давно построилась? И какой смысл говорить о каких-то мифических двух минутах, если уже через секунду подается команда «вниз, строиться»?»
Построились, пробежались, построились, пробежались, расселись. В столовой всё происходило по одному шаблону. На ужин была картошка-пюре с куском жареной рыбы, горбуши, и чай с бутербродом. На столе, как и утром, стоял чайник. Сейчас я уже знал, что напротив меня сидит Димка Никишин, слева Антонов, а возле Никишина просто толстый малый, имя которого я так и не удосужился узнать. Именно Никишин утром нашёптывал мне, что надо, а что не надо. На этот раз он быстро разлил чай по стаканам, передал чайник на другой стол и прошептал, не так тихо, как утром:
- Чай можно пить, не больше одного стакана. Если увидят, что наливаешь второй стакан, отобьют башню.
Я кивнул в ответ. Сержанта рядом не было, так что Димка позволил себе сказать ещё несколько слов, указав на сахар:
- Два куска можно бросить в чай, два размочить и намазать на хлеб с маслом.
Толстому парнишке не понравилось, что мы разговариваем, он довольно грубо вмешался:
- Хватит языками трепать, младшие услышат, дадут вам пи…лей.
Димку разозлила такая грубость, он гневно ответил толстяку, тот тоже что-то прошипел и надо же было в этот момент, какому-то младшому глянуть в нашу сторону. Он подошёл к нам. Лицо у него было спокойное, даже доброе.
- Слышь, толстый,- обратился он к толстому парню,- ты что, не наговариваешься? – тот, исподлобья глядя на младшого, с видом полным раскаяния, жевал рыбу.
- Так ты, похоже, не наговариваешься?- снова спросил младшой. – Забей гвоздя на сто.
«Забей гвоздя»,- подумал я, - «что это такое?» Толстый быстро разрешил мои сомнения, отклонившись назад и врезав, сразмаху башкой о стол. Я ошалел: «вот это забил гвоздя, очуметь!» Но на доброго младшого это, судя по всему, не произвело впечатления. Он, улыбаясь, положил руку малому на затылок и глядя куда-то в сторону, со словами: «нет толстый, это не на сто, в лучшем случае на десять»,- так шибанул его башкой об стол, что стоявшая перед ним тарелка отскочила к нему на колени, а рыба вывалилась изо рта в чай.
Вид у толстяка был довольно жалкий, он весь вспотел. Младшой же, не глядя на нас добрыми глазами, вытер руку о китель парня и пошёл, не спеша за свой стол. «Лучше не задумываться»,- решил я и углубился в поедание рыбы

Tags: Завидово, Купавна, Московский Кремль, Президентский полк
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments